От редакции
Вы держите в руках 800‑й номер «КГ». Правда, если быть точным, это нумерация газеты не с начала выхода — с октября 1997 года, а после перерегистрации в декабре 2010 года. Однако при подготовке юбилейного номера захотелось хоть немного перелистать страницы архивных номеров. Нашли много интересных статей, посвящённых удивительным людям и написанных замечательными журналистами. Сегодня опубликуем лишь несколько из них.
Замечательный журналист Игорь Юрьевич Паньков родился в городе Черемхово Иркутской области 15 сентября 1959 года. Окончил Оренбургский медицинский институт. Несколько лет работал врачом, преподавателем медицинского училища. Затем оставил профессию врача и посвятил себя журналистике. Жил в Кисловодске, недолгое время работал корреспондентом «Кисловодской газеты», член Союза журналистов, дипломант поэтического конкурса Международного общества пушкинистов, участник II Московского международного фестиваля поэтов. Президент филиала, заместитель главного редактора журнала «Зеленая лампа» (печатный орган русскоязычной диаспоры США), журналист, поэт, прозаик, бард, председатель кисловодского отделения Российского благотворительного фонда «Нет алкоголизму и наркомании». Увлекался киносценаристикой. Записал три диска авторской песни. Лауреат ряда всероссийских и международных фестивалей поэзии и авторской песни. Автор нескольких сборников стихотворений и книги «Архитектурное наследие Кавказских Минеральных Вод». Ушел из жизни скоропостижно, тоже в феврале, но 2012 года, на 53 году жизни. Игорь относился к той редчайшей категории людей, с которыми в принципе невозможно было поругаться. Последние несколько лет жизни Игорь Паньков отдал журналу «Современный Кавказ», став его главным редактором. Он превратил журнал в настоящую открытую трибуну общественной мысли и «окно в большой мир» для целого ряда замечательных творческих и мыслящих людей Северокавказского региона.
Давайте знакомиться. Не знаю как вас, а меня Игорем Паньковым зовут. Откуда взялась моя фамилия и где мои корни — неизвестно. Корни обрублены и гниют в чужой земле. По чьей вине, как и почему — никто уже не ответит — всё случилось совсем в другом измерении.
Я и сам родился ужасно давно — в середине прошлого века. Это было время сплошных триумфов и застолий, застолий и триумфов. Побед и достижений было так много, что пьянствовать приходилось прямо в рабочее время и на рабочем месте. Мы уже почти догнали Америку, но тут трон под Никитой зашатался. А кругом рвались как петарды симпатичные водородные бомбы, радостно скулили забытые на орбите советские дворняжки. «Пи-пи, пи-пи, пи-пи» — пищал из космоса блестящий шарик от шарикоподшипника, и я, лежа в колыбельке, его по-человечески очень хорошо понимал.
Вы держите в руках 800‑й номер «КГ». Правда, если быть точным, это нумерация газеты не с начала выхода — с октября 1997 года, а после перерегистрации в декабре 2010 года. Однако при подготовке юбилейного номера захотелось хоть немного перелистать страницы архивных номеров. Нашли много интересных статей, посвящённых удивительным людям и написанных замечательными журналистами. Сегодня опубликуем лишь несколько из них.
Замечательный журналист Игорь Юрьевич Паньков родился в городе Черемхово Иркутской области 15 сентября 1959 года. Окончил Оренбургский медицинский институт. Несколько лет работал врачом, преподавателем медицинского училища. Затем оставил профессию врача и посвятил себя журналистике. Жил в Кисловодске, недолгое время работал корреспондентом «Кисловодской газеты», член Союза журналистов, дипломант поэтического конкурса Международного общества пушкинистов, участник II Московского международного фестиваля поэтов. Президент филиала, заместитель главного редактора журнала «Зеленая лампа» (печатный орган русскоязычной диаспоры США), журналист, поэт, прозаик, бард, председатель кисловодского отделения Российского благотворительного фонда «Нет алкоголизму и наркомании». Увлекался киносценаристикой. Записал три диска авторской песни. Лауреат ряда всероссийских и международных фестивалей поэзии и авторской песни. Автор нескольких сборников стихотворений и книги «Архитектурное наследие Кавказских Минеральных Вод». Ушел из жизни скоропостижно, тоже в феврале, но 2012 года, на 53 году жизни. Игорь относился к той редчайшей категории людей, с которыми в принципе невозможно было поругаться. Последние несколько лет жизни Игорь Паньков отдал журналу «Современный Кавказ», став его главным редактором. Он превратил журнал в настоящую открытую трибуну общественной мысли и «окно в большой мир» для целого ряда замечательных творческих и мыслящих людей Северокавказского региона.
Ни за что. Никогда. Ни при каких обстоятельствах
(Опыт автобиографии)
Давайте знакомиться. Не знаю как вас, а меня Игорем Паньковым зовут. Откуда взялась моя фамилия и где мои корни — неизвестно. Корни обрублены и гниют в чужой земле. По чьей вине, как и почему — никто уже не ответит — всё случилось совсем в другом измерении.
Я и сам родился ужасно давно — в середине прошлого века. Это было время сплошных триумфов и застолий, застолий и триумфов. Побед и достижений было так много, что пьянствовать приходилось прямо в рабочее время и на рабочем месте. Мы уже почти догнали Америку, но тут трон под Никитой зашатался. А кругом рвались как петарды симпатичные водородные бомбы, радостно скулили забытые на орбите советские дворняжки. «Пи-пи, пи-пи, пи-пи» — пищал из космоса блестящий шарик от шарикоподшипника, и я, лежа в колыбельке, его по-человечески очень хорошо понимал.
.
Суровая мужская любовь, строгие моральные кодексы и трогательные принципы социалистического общежития окружали меня со всех сторон и буквально соревновались за право меня облагодетельствовать, потому что почтенные мои родители трудились исключительно в «закрытых учреждениях»: сперва на одной из глухих сибирских зон, затем на строительстве центра дальней космической связи, а когда я перешёл во второй класс — в составе ограниченного контингента советских вой ск в Германии.
«Что такое детство?» — спросите вы меня. «Пушкин, Пушкин, и ещё раз Пушкин, слегка рассиропленный многочисленными Барто, Чуковскими и Михалковыми. И спортивные игры на свежем воздухе. Вот что такое детство».
Итак, в третьем классе я дерзнул и сам написал стихотворение. И года два подряд с упорством фанатика занимался этим неблагодарным делом, терроризируя редакторов многочисленных детских журналов. За это время я успел получить от них столько маловразумительных отписок, что понял со всей очевидностью — с художественным вкусом у наших литфункционеров дело обстоит из рук вон плохо. (Между нами, гениями, говоря, за четыре десятилетия положение вещей в лучшую сторону ничуть не изменилось. Меня до сих пор не печатают в московских журналах. Исключением является «Арион», но и тут — буквально из-за каждой строчечки, словечечка и запятушки у нас с главным редактором происходят столь кровопролитные эпистолярные баталии, что четверостишья, чудом прорвавшиеся в печать, весьма напоминают вой ска победоносного Пирра.)
С реальной жизнью нос к носу я впервые столкнулся только заканчивая школу. Признаюсь, встреча произвела на меня не самое лучшее впечатление. Но мало-помалу я пообтесался, втянулся, и даже начал получать удовольствие, научившись курить, выпивать и ухаживать за девушками. Но тут… Тут школьные годы окончательно подошли к концу и ребром встал вопрос: как избежать армейской службы?
На основании своеобразного экзит-пола моя добрая матушка вычислила два института с наиболее низким уровнем проходных баллов, но зато с военной кафедрой. Оба оказались медицинскими. И я, как некогда Александр Сергеевич, по велению сердца отправился в Оренбург.
Городишко сей мне чрезвычайно понравился (после казахского поселка Сары- Озек с его ракетным полигоном, марсианским климатом и тремя сотрясениями мозга) меня приводило в буйный восторг абсолютно всё, от института я и вовсе был без ума. Судьбоносная эпоха второй алии ещё только только начиналась, и наше учебное заведение, помещавшееся в здании бывшего кадетского корпуса, зиждилось на трёх китах и еврейской Торе. Доценты пили водку и плясали семь-сорок. Профессора плясали семь-сорок и пили коньяк. Студенты горланили блатные одесские песни. Многого я тогда не понимал, почти ничего не знал, но, скажу без ложной скромности — правильно сориентировался, и поэтому решил посвятить свою жизнь науке. В этом был резон: вопервых, занятия медициной мне претили, а вовторых, я не собирался ехать по распределению в дикую глушь. Вследствие этого я числился лаборантом на кафедре патологической физиологии, лихо делал трепанации черепа белым крысам, пил наравне с другими сотрудниками лабораторный спирт с рижским бальзамом, и даже опубликовал научную работу в киевской «Науковой Думке». «Некоторые иммунные и гормональные механизмы канцерогенеза нитрозодиметиламином» — вдумайтесь, как гордо это звучит! Чем не верлибр? Моя фамилия под статьёй была шестой от начала. Не такто плохо! Но ректора внезапно сменили, и новый прикрыл место в аспирантуре, и Зодиак в десцеденте развернулся от Меркурия к Плутону, и грязно- голубой вагон унёс меня в уральский город Березники. В городе с богатыми традициями был титано- магниевый комбинат, и был химический комбинат, и половина населения щеголяла в кирзовых сапогах и чёрных стеганых зековских телогрейках.
Бесконечные шесть лет, проведённые в Березниках, я пытался постигнуть, но так и не постиг — почему это проклятущее слово пишется через И, а не через Я?! Ответ я бросился искать в анналах мировой литературы. Так я начал читать. Параллельно, не рискуя истязать живых людей, вскрывал трупы. Чтобы выкроить немного свободного времени для чтения, я устроился ночным санитаром морга. Желая завязать отношения с молоденькими девушками — преподавал в медицинском училище. А с целью заработать средства на эти столь необходимые отношения — вкалывал ещё и дворником.
В общем, чтобы не заснуть от переутомления прямо при вскрытии, приходилось пить спирт. Спирт был бесплатным — его выдавали для обработки рук. Я научился пить его неразведённым. Всё остальное, кстати сказать, тоже стоило гроши. Особенно — жизнь. Перспектива дальнейшего существования терялась в чудовищных клубах ядовитого жёлтого дыма из труб химкомбината, и я бежал. С женой, крохотной больной дочуркой и остатками нераспроданной мебели из предательски брошенной квартиры. И неожиданно для себя оказался в степном Георгиевске.
Пол георгиевского морга проваливался под ногами от любого неосторожного движения. Под половицами прятались ужи. Ампутированные больницей органы и конечности, складируемые вместе с трупиками мертворождённых в кучу у чёрного хода, напоминали картину Верещагина «Апофеоз вой ны», а от жары и нашествия несметных мушиных полчищ приходилось периодически отсиживаться в просторном холодильнике трупохранилища. И вновь я позорно бежал, теряя последние остатки мебели из новенькой предательски брошенной квартиры.
В настоящее время я обитаю в Кисловодске.
Суровая мужская любовь, строгие моральные кодексы и трогательные принципы социалистического общежития окружали меня со всех сторон и буквально соревновались за право меня облагодетельствовать, потому что почтенные мои родители трудились исключительно в «закрытых учреждениях»: сперва на одной из глухих сибирских зон, затем на строительстве центра дальней космической связи, а когда я перешёл во второй класс — в составе ограниченного контингента советских вой ск в Германии.
«Что такое детство?» — спросите вы меня. «Пушкин, Пушкин, и ещё раз Пушкин, слегка рассиропленный многочисленными Барто, Чуковскими и Михалковыми. И спортивные игры на свежем воздухе. Вот что такое детство».
Итак, в третьем классе я дерзнул и сам написал стихотворение. И года два подряд с упорством фанатика занимался этим неблагодарным делом, терроризируя редакторов многочисленных детских журналов. За это время я успел получить от них столько маловразумительных отписок, что понял со всей очевидностью — с художественным вкусом у наших литфункционеров дело обстоит из рук вон плохо. (Между нами, гениями, говоря, за четыре десятилетия положение вещей в лучшую сторону ничуть не изменилось. Меня до сих пор не печатают в московских журналах. Исключением является «Арион», но и тут — буквально из-за каждой строчечки, словечечка и запятушки у нас с главным редактором происходят столь кровопролитные эпистолярные баталии, что четверостишья, чудом прорвавшиеся в печать, весьма напоминают вой ска победоносного Пирра.)
С реальной жизнью нос к носу я впервые столкнулся только заканчивая школу. Признаюсь, встреча произвела на меня не самое лучшее впечатление. Но мало-помалу я пообтесался, втянулся, и даже начал получать удовольствие, научившись курить, выпивать и ухаживать за девушками. Но тут… Тут школьные годы окончательно подошли к концу и ребром встал вопрос: как избежать армейской службы?
На основании своеобразного экзит-пола моя добрая матушка вычислила два института с наиболее низким уровнем проходных баллов, но зато с военной кафедрой. Оба оказались медицинскими. И я, как некогда Александр Сергеевич, по велению сердца отправился в Оренбург.
Городишко сей мне чрезвычайно понравился (после казахского поселка Сары- Озек с его ракетным полигоном, марсианским климатом и тремя сотрясениями мозга) меня приводило в буйный восторг абсолютно всё, от института я и вовсе был без ума. Судьбоносная эпоха второй алии ещё только только начиналась, и наше учебное заведение, помещавшееся в здании бывшего кадетского корпуса, зиждилось на трёх китах и еврейской Торе. Доценты пили водку и плясали семь-сорок. Профессора плясали семь-сорок и пили коньяк. Студенты горланили блатные одесские песни. Многого я тогда не понимал, почти ничего не знал, но, скажу без ложной скромности — правильно сориентировался, и поэтому решил посвятить свою жизнь науке. В этом был резон: вопервых, занятия медициной мне претили, а вовторых, я не собирался ехать по распределению в дикую глушь. Вследствие этого я числился лаборантом на кафедре патологической физиологии, лихо делал трепанации черепа белым крысам, пил наравне с другими сотрудниками лабораторный спирт с рижским бальзамом, и даже опубликовал научную работу в киевской «Науковой Думке». «Некоторые иммунные и гормональные механизмы канцерогенеза нитрозодиметиламином» — вдумайтесь, как гордо это звучит! Чем не верлибр? Моя фамилия под статьёй была шестой от начала. Не такто плохо! Но ректора внезапно сменили, и новый прикрыл место в аспирантуре, и Зодиак в десцеденте развернулся от Меркурия к Плутону, и грязно- голубой вагон унёс меня в уральский город Березники. В городе с богатыми традициями был титано- магниевый комбинат, и был химический комбинат, и половина населения щеголяла в кирзовых сапогах и чёрных стеганых зековских телогрейках.
Бесконечные шесть лет, проведённые в Березниках, я пытался постигнуть, но так и не постиг — почему это проклятущее слово пишется через И, а не через Я?! Ответ я бросился искать в анналах мировой литературы. Так я начал читать. Параллельно, не рискуя истязать живых людей, вскрывал трупы. Чтобы выкроить немного свободного времени для чтения, я устроился ночным санитаром морга. Желая завязать отношения с молоденькими девушками — преподавал в медицинском училище. А с целью заработать средства на эти столь необходимые отношения — вкалывал ещё и дворником.
В общем, чтобы не заснуть от переутомления прямо при вскрытии, приходилось пить спирт. Спирт был бесплатным — его выдавали для обработки рук. Я научился пить его неразведённым. Всё остальное, кстати сказать, тоже стоило гроши. Особенно — жизнь. Перспектива дальнейшего существования терялась в чудовищных клубах ядовитого жёлтого дыма из труб химкомбината, и я бежал. С женой, крохотной больной дочуркой и остатками нераспроданной мебели из предательски брошенной квартиры. И неожиданно для себя оказался в степном Георгиевске.
Пол георгиевского морга проваливался под ногами от любого неосторожного движения. Под половицами прятались ужи. Ампутированные больницей органы и конечности, складируемые вместе с трупиками мертворождённых в кучу у чёрного хода, напоминали картину Верещагина «Апофеоз вой ны», а от жары и нашествия несметных мушиных полчищ приходилось периодически отсиживаться в просторном холодильнике трупохранилища. И вновь я позорно бежал, теряя последние остатки мебели из новенькой предательски брошенной квартиры.
В настоящее время я обитаю в Кисловодске.
Почему именно в Кисловодске? Не знаю. Предполагаю, тем не менее, что застрял здесь всерьёз и надолго. Денег уехать ещё куда-нибудь, у меня нет, а здесь совершенно бесплатно позволяют дышать первосортным кавказским кислородом, в меру увлажнённым и ароматизированным. Да и люди тут довольно миролюбивые. И хотя большинству из них не хватает широты души и размаха, а природа разочаровывает излишней декоративностью, я уверен — когда Пушкин писал «у Лукоморья дуб зелёный», он имел в виду наш Курортный парк.
За двести лет парк значительно разросся, поэтому впечатление, произведённое им на меня, оказалось столь велико, что привело к кризису среднего возраста и трагическому разрыву с прошлым. Я бросил врачебную профессию, родил сына, посадил дерево и принялся писать стихи и песни. Судьба дала мне вторую попытку, и, следовательно, всё остальное неважно — даже если за неимением средств к существованию приходится перебиваться случайными заработками.
Обосновался я на лоне дикой и целомудренной природы неподалёку от Лермонтовской скалы, в крохотном домике, где нет никакой возможности заниматься творчеством. Стоит переступить порог — и каждая вещь окружает тебя своей назойливой собачьей любовью, — просто пищит от восторга и преданно заглядывает тебе в рот в надежде броситься со всех ног, чтобы выполнить любое желание.
Волей-неволей приходится от всего этого уезжать — обычно на какой -нибудь фестиваль авторской песни (если, конечно, получается съездить бесплатно). Но уж если удалось зафестивалить — в неформальной обстановке этих раннехристианских агапэ можно без зазрения совести стибрить парочку трескучих рифм, умыкнуть звонкую музыкальную фразу, как блох нахвататься разнообразных эмоций…
А дома я уже много лет с мрачным и трезвым видом пишу роман. Вернее — давно написал, но никак не поставлю точку в конце последнего предложения. Боюсь. Ведь как только я её поставлю — окажется, что я уже как бы ничего значительного не совершаю. Следовательно — человек я пустой и бездарный. Или, хуже того — безразличный и ленивый. А с этим я не могу согласиться. Ни за что. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
Игорь Паньков
Июль 2006
Кисловодск
За двести лет парк значительно разросся, поэтому впечатление, произведённое им на меня, оказалось столь велико, что привело к кризису среднего возраста и трагическому разрыву с прошлым. Я бросил врачебную профессию, родил сына, посадил дерево и принялся писать стихи и песни. Судьба дала мне вторую попытку, и, следовательно, всё остальное неважно — даже если за неимением средств к существованию приходится перебиваться случайными заработками.
Обосновался я на лоне дикой и целомудренной природы неподалёку от Лермонтовской скалы, в крохотном домике, где нет никакой возможности заниматься творчеством. Стоит переступить порог — и каждая вещь окружает тебя своей назойливой собачьей любовью, — просто пищит от восторга и преданно заглядывает тебе в рот в надежде броситься со всех ног, чтобы выполнить любое желание.
Волей-неволей приходится от всего этого уезжать — обычно на какой -нибудь фестиваль авторской песни (если, конечно, получается съездить бесплатно). Но уж если удалось зафестивалить — в неформальной обстановке этих раннехристианских агапэ можно без зазрения совести стибрить парочку трескучих рифм, умыкнуть звонкую музыкальную фразу, как блох нахвататься разнообразных эмоций…
А дома я уже много лет с мрачным и трезвым видом пишу роман. Вернее — давно написал, но никак не поставлю точку в конце последнего предложения. Боюсь. Ведь как только я её поставлю — окажется, что я уже как бы ничего значительного не совершаю. Следовательно — человек я пустой и бездарный. Или, хуже того — безразличный и ленивый. А с этим я не могу согласиться. Ни за что. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
Игорь Паньков
Июль 2006
Кисловодск