АВТОРУЧКА MONTBLANC

А.С. Бува

В редакцию пришло письмо.
«Родившись 79 лет назад на улице Стопани, читаю Кисловодскую газету одним только глазом: второй уже не видит. Одно мне совершенно ясно: это прекрасное ваших рук дело.
Огромное спасибо!
Как удастся, вернусь еще домой, а пока хочу спросить, нужны ли вам мемуары земляков?
С почтением,
Григорий Юрьевич Делятицкий,
Франция, Верхняя Савойя

И вот они первые воспоминания.
От автора: …прошу не добавлять точку в самом конце: не ставлю ее там намеренно, привычка
Жила-была авторучка фирмы Montblanc. (Montblanc — название немецкой фирмы, Mont Blanc — горная вершина в Альпах, Mont-­Blanc — написание её названия, принятое в департаменте Верхняя Савой­я, Франция). В эпоху ручек-­вставочек венчала пирамиду из сестёр поскромнее в витрине сувенирной «Лавки чудес» в историческом Кисловодске. Многоликие отдыхающие принимали порцию целебно-­богатырского нарзана и, фланируя по всесоюзной здравнице, заглядывали сюда, чтобы полюбоваться на диковину.
А на старожилов города, «где воздух звенит от чистоты и прозрачности, как будто он только что сотворён» (А. С. Бува. «Новости из прошлого — Телефонная будка»), звук колокольчика на ветхой двери магазинчика нагонял воспоминания о некоем бравом французе. В покрытые пылью времена «любовь зла» привела его на Кавказ и там превратила в персонажа баек. Чтобы прокормиться, он открыл этот магазинчик. Но в революцию сбежал в Парижск, оставив своей пассии сына и память о фамилии Бува — Bouvat. Много лет спустя она внушила его кровному внуку Григорию интерес к языку Мольера. И идею окрестить упомянутую авторучку mademoiselle.
Ей была бы под стать обстановка фееричнее тогдашнего курорта с дырами в асфальте после разливов своенравных речушек с древесными именами Ольховка и Берёзовка. Такие делаются не каждый день. Богата и благородна. Не мишура, отнюдь нет! На прозрачном резервуаре для чернил были деления, чтобы видеть, сколько их ещё оставалось. Корпус был из дорогого, твёрдого палисандра с продольными вставками малахита, придававшими ей огранённость. Удобно и надёжно ложилась между пальцами. Взяв однажды в руки, выпускать её из них не хотелось. Верх полированного металлического колпачка тугим колечком охватывала змейка из металла посветлее, со слегка раздвоенным язычком и глазками — бесценными камушками. Наводя покупателя на мысли о вечном коварстве и вековой мудрости, легендарная рептилия упруго сползала на три четверти высоты колпачка, образуя крючок для кармана. Колпачок на корпус не насаживался, а консервативно навинчивался, вселяя ощущение надёжности. Его накрывала корона изумрудного цвета в форме звёздочки с шестью мягко закруглёнными лучами. Это была эмблема фирмы: стилизованный вид с небес на окружённую шестью долинами высочайшую вершину Альп Mont-­Blanc. Слегка, однако пониже кавказского Эльбруса… И ещё по короне вились неведомые завитки, придававшие глубокомыслие и авторучке, и письму ею. Эдакая экзотика… Но наивысшим достоинством mademoiselle было широкоплечее золотое перо с капелькой иридия на кончике. Её невозможно было себе представить в руке школяра, высунув от усердия язык одолевающего чистописание. Или студента, строчащего конспекты лекций и портящего стол в аудитории вензелями вокруг имени любимой девушки. Сидящей рядом и тайком за ним наблюдающей. Таким пером уместно писать письма на бумаге с водяными знаками в виде королевских лилий. Или картинно визировать банковские чеки. Если в строке, петитом обозначенной строгим словом сумма, фигурирует цифра с четырьмя, не менее, zéros, они же — нули. Посетители магазинчика неизменно утыкались взглядом в чарующую авторучку. Восхищённо цокали языками, качали головами и разводили руками. Если, повздыхав, что то из новизны и покупали, то попроще. И тогда с наигранным презрением поглядывали на mademoiselle.
Григорий, он же Гриня, воображал, что понимает её наречие. И то, как mademoiselle сама себе внушала: «Моё время придёт! А с ним и принц, который оценит меня по заслугам. Заберёт из «Лавочки чудес» и я такое напишу…» Не зная, что именно напишет, она твёрдо верила: выдающимся будет всё, что выйдет из-под её драгоценного пера! Недаром восхищённые люди вокруг твердили: «Царица! Королева авторучек!» Малахит на её боках в таких случаях поблёскивал, а глазки змейки вспыхивали огоньками.

* * *

Друзья Гриня и Андрюха доучивались в последнем классе школы № 1. На выпускной вечер любимый ими словесник впервые пришёл при полном параде. И ослепил присутствовавших орденами и медалями на зеленом кителе и красными лампасами на синих брюках. В школе в те годы училось много детей фронтовиков, и наряд этот произвел глубочайшее впечатление. Более всех впечатлённая директриса объявила с трибуны о предстоявшем через год юбилее его хозяина.
Андрюха с Гриней задумались о подарке, памятном и им самим, и Учителю из тех, кто не становятся бывшими. И отправились в «Лавочку чудес», чтобы прицениться, прикинуть, смогут ли они преподнести ему mademoiselle Montblanc.
— Опять подорожала… — огорчились оба, придя туда. Однако Учитель был достоин именно первоклассного, безупречного и изящного письменного прибора. Человек пишущий, он знает толк в авторучках и будет рад.
— И я буду Учителю рада! — возликовала mademoiselle. И друзья решили поступить так, как она вместе с ними пожелала.
Андрюху отец-полковник определил в военный иняз, и он укатил в столицу. Гриня мечтал о журфаке столичного университета, но его отец от последствий фронтовых ран скончался пятидесяти лет. И сыну пришлось отказаться от учебы в дорогой для жизни Москве. Поступив учиться в иняз в соседнем Пятигорске, Гриня жил дома. Время от времени справлялся, всё ли ещё mademoiselle Montblanc на выданье, и держал в курсе друга. К юбилею Учителя тот взял отпуск и на поезде номер то ли 3, то ли 27 приехал из города-­героя. Ненадолго сбежав от жесткой дисциплины в многозначительно Танковом проезде. Где сразу после отбоя под подушками курсантов включались магнитофончики, вещавшие спряжения заморских глаголов. При этом не важно было, крепко ли спал курсант Андрей К. или все еще танцевал на Розплощадке с Наташкой из 11 го «Б». После утренней зарядки эти спряжения следовало по полной форме докладывать на уроках. Процедура эта глубокомысленно именовалась гипнопедией.
Студенческие сбережения откладывались со скрипом, тогда, как сумма выкупа за mademoiselle на месте не стояла. Так что друзьям пришлось набить себе мозоли на погрузке ящиков с нарзанными бутылками в ЖД-вагоны на товарной станции на улице Кирова. Куда они после разлива (или рОзлива? завод то именовался «КавминрОзлив»…) прибывали на единственном в стране грузовом трамвае.
Завершив труды, они, держась за карманы, двинулись в заветную лавку. Колокольчик возвестил о явлении Грини в белых штанах и Андрюхи в ПэШа — уставом строевой службы курсанту не положенном и у отца одолженном, но, несмотря на летнюю жару, позволившем ему распоряжаться всей церемонией. Равняясь на сиявшую в витрине принцессу, друзья промаршировали к прилавку, грудой вывалили на него свои большие деньги, и Андрюха прогремел: «Mademoiselle Montblanc, на выход!»
Пожилой продавец молча рассортировал купюры, мелкие отложил в сторону. Корявым жёлтым ногтем тщательно разгладил морщинки на лице вождя с бородкой. Сосчитал и по достоинству разложил по отделениям ящика кассы банковские билеты. Натянул на правую руку перчатку. Сдвинул толстое стекло витрины. Двумя пальцами бережно взял авторучку за малахитовые бока и обезглавил пирамиду. Демонстрируя исправность прибора, неспешно его разобрал. И с чувством собрал. Обернул лоскутом тонкой замши и бережно уложил в футляр с шёлковым нутром. Процедура он затянул, так как подобных красавиц в лавке больше не было.
Хлопая друг друга по плечам, друзья отметили событие, выпив кофе с молоком в памятном со школы кафе «Пончики». Напротив Нарзанной галереи с её знаменитыми фонтанными лягушками. Финал пьесы отразился в головах действующих лиц музыкой. Андрюхе слышался Триумфальный марш из «Аиды» Верди, Грине — вступление к 1 му концерту для фортепиано с оркестром Чайковского.
Растроганный Учитель был непритворно рад подарку. Оказал ученикам царский приём с чаем в потрескавшихся от старости фарфоровых чашках. Толк в авторучках он действительно знал. Их в его руках немало перебывало на учёбе, военной и педагогической службах. Тщательно изучил ее устройство. Ни единой мелочи не упустил. Моментально овладел языком mademoiselle, хотя Гриня успел сказать на нём всего то c’est une des nôtres — наш человек. Смутившись, новоиспечённая madame смущенно моргала глазами-­камушками змейки. Но её изумрудная корона при этом лучилась.
Учитель прочувствованно, но шутливо возгласил: «Теперь то уж я напишу своё лучшее произведение! Это будет такая книга…» Осваивая новую роль, способная madame живо перешла на «ты» и по-русски заявила: «Ты напишешь чудесную книгу! Следом за её героями читатели будут плакать или смеяться, страдать или радоваться. И, конечно же, помянут добрым словом её создателя. А с ним и меня». И скомандовала: «Подлей-ка ребятам чаю!»

* * *

Андрюха вернулся на свою учёбу-­службу. Гриня остался в Кисловодске на дальней связи с ним и, на ближней, с Учителем.
Обычно он писал трофейным Паркером, перо которого в его раненой руке с годами с одной стороны сточилось. Чернила приходилось заправлять шприцем с иглой. Когда Гриня проведывал Учителя, ему было забавно смотреть, как тот знакомит двух этих писчих коллег, картина напоминала игру в куклы. И слушать, как он урезонивает нетерпеливую madame: «Дай закончить начатое! Тогда и к книге приступим…» И укладывает её в шелка футляра. Глазки змейки при этом мерцали нежным светом.
Учитель рассказывал: «Пару раз вытаскивал из шкафа отменную бумагу, которую ты мне принес. Собирался с помощью madame написать план сочинения: вступление, основная часть, отступления, заключение. Как вас в школе учил, помнишь? Однако дело не пошло: голова уже не та…»
Гриня заметил, что он именует madame не авторучкой, а пером, la Plume. В ответ на его вопрос Учитель молвил: «Росчерк пера судьбы…» Однажды он попросил его найти по-настоящему хорошие чернила. Тот перепробовал на язык все их в писчебумажных магазинах Кисловодска и Пятигорска. Учитель, задумчиво посматривал то на la Plume, то на него… Вздохнув, откладывал в сторону и бумагу, и склянку с чернилами. Влажной тряпочкой обтирал la Plume и облекал её в замшевое покрывало. А Грине приходило в голову, что так Учитель когда то заворачивал в махровое полотенце любимую девушку.
Иногда Учитель был близок к тому, чтобы наполнить авторучку чернилами. Но боялся, что при его старческих темпах чернила в ней, чего доброго, засохнут… Поэтому он лишь слегка обмакивал в чернила иридиевый кончик пера: хотел увидеть, как la Plume умеет писать. Говорил Грине: «По белому листу плывёт ровно, плавно, ходко…» Глядя на счастливую madame, Гриня думал, что совместное творчество было ей по душе, и что его вяжущий душу вкус сохранится в её памяти навсегда.

* * *

Тот сокрушался: «Друг твой пишет редко. Обратных адресов не сообщает, и я вглядываюсь в причудливые почтовые оттиски на конвертах. Всё реже достаю из футляра вашу Plume».
Между строк Гриня видел, как Учитель её утешает: «Не грусти, мы ещё напишем с тобой книгу…» Догадывался, что такие слова la Plume печалят. Но ясно различал: изумрудная корона mademoiselle лучится так же, как в «Лавке чудес».

* * *

С началом Перестройки советский до глубины души Учитель почувствовал себя хуже. Неохотно делился в письмах, что сквозь призму текущих событий явственно ощущает дыхание собственной смерти. Новые ученики 1 й школы сообщали, что по дороге из умывалки достаёт из шкафа какую то авторучку и любуется ею. Облысевший, грустно шутит: «Слава богу: могу не причёсываться».
Директриса прислала обоим друзьям лаконичные телеграммы: «Учитель скончался». Приехать за тридевять земель на похороны ни Андрюха, ни Гриня были не в состоянии.

* * *

Словесник был одинок и наследники не отыскались. Содержимым опечатанной квартиры занялся город. Чиновник, выпускник той же 1 й школы, перебрал и описал имущество. Футляр с la Plume положил на подоконник.
Появились грузчики, народ пёстрый… Стали всё из квартиры выносить. Потом Гриня сам для себя от злости и бессилия придумал, что кто то из них в него заглянул. Решил: будет на что выпить. По-воровски оглянулся и сунул его в дырявый карман. В никчёмную замшу высморкался и выбросил её в окно.
«На занос! Приподними! Майна! Вира!» — покрикивали мужики, хватаясь за старый, громоздкий диван. Пользуясь суматохой, la Plume выскользнула на пол.
Грубые сапоги в один миг растоптали драгоценность. Лопнул и щепочками разлетелся по комнате корпус из африканского дерева. Хрупкие малахитовые пластинки превратились в труху, змейка и золотое перо — в металлические комочки. Изумрудная корона закатилась в щель между плинтусом и давно неметёным полом.
В лишившейся стола тесной кухне грузчики поставили на газовую плиту бутылки с портвейном «777» и фарфоровые чашки с отломавшимися ручками. Налили и чиновнику. Не чокаясь, выпили за упокой хозяина опустевшей квартиры. Сразу же, без лишних слов, налили по второй.
Оставшиеся от авторучки крохи чиновник собрал и ссыпал в обнаруженный им в одном из углов футляр. Задарма напившись, не стал выяснять, как он там, пустой, оказался. Просто вымарал его из описи и без того выморочного имущества.
Когда Гриня много позже приехал в Кисловодск и пришел к нему с вопросами, за водкой излил ему душу. Интеллигентный алкоголик, этот чиновник в юности, помнилось, собирался стать музыкантом. После второго стакана со слезой в голосе пожаловался, что по ночам ему не даёт покоя геликон из квартета на похоронах Учителя. Прощаясь, сунул Грине футляр с оставшимся от la Plume. И суетливо затворил за ним дверь.

* * *

Судьба надолго развела друзей: на связь не выходил беспрерывно перемещавшийся по миру Андрюха. В конце прошлого века списались и встретились у своей самой Первой школы. На этот раз, оглядываясь по сторонам, выпили из андрюшиной фляжки французского коньяка. Традиционно для того времени задавались полусерьезным вопросом, доживут ли до нового века. Памятуя о своем возрасте, несостоявшиеся литераторы вознамерились вместе написать «Новости из прошлого». Перед вами одна из них, полуфантастическая.

После обширного инфаркта Андрей в 2010 м году из жизни ушёл. Григорий вспоминает и описывает прошлое в одиночку.
Останки la Plume он поделил и прикопал в захоронение Учителя под Кабан-горой в Кисловодске и в могилу Андрея в подмосковных Ракитках. Корону с иероглифами оставил для будущей собственной. Хорошо бы лечь под той же Кабан-горой, рядом с отцом.

* * *

1967 й год. Большой зал Кисловодской филармонии. Первый после смерти мужа день рождения моей мамы. В чёрном бархатном платье с белым отложным воротником она сидит слева от меня в торжественном первом ряду. Непривычный галстук сдавливает мне шею, и я верчу головой, любуясь лепниной над порталом сцены, на бортах балконов и вокруг массивной люстры. С балкона мне машет рукой Андрюха в белой рубашке, из партера улыбается Учитель в зеленом кителе.
Раскланявшись, джигит во фраке Темирканов отворачивается от публики и поднимает руки. Зал затихает. Звучит глухое мерцание первых тактов скрипичного концерта Сибелиуса и, следом, неизбежно мажорный финал